Колыбельная, после которой не спится
Это та самая классика, которую, пожалуй, знает каждый. В памяти живут знакомые с детства образы: волшебное зеркало, румяное яблоко, прекрасная царевна и завистливая мачеха, чернявка, пес, семь богатырей и королевич Елисей. Строфы и иллюстрации из книг, образы советского мультфильма, школьные уроки литературы сложно вытеснить из головы. И в театр ты идешь со всем этим багажом, заранее готовый либо влюбиться в увиденное, либо ревностно защищать памятный образ сказки.
И для театра ставить подобную классику (по моему убеждению) непросто, постановка неизбежно оказывается в сравнении с нашей собственной памятью. С одной стороны (которая отвечает за маркетинг), ставить известное многим — хороший ход, который привлечет любителей и ценителей этого произведения. С другой стороны (той, что отвечает за любовь зрителя) — театр вступает на тонкий лёд: слишком близко к привычному — скучно и обыденно, слишком далеко — кощунственно и обидно.
«Театр на Спасской» вытанцовывает на этом тонком льду бодрые русско-народные танцы — ярко, ладненько и филигранно. Так, что в финале весь зал — абсолютно весь — поднялся, аплодировал и не отпускал артистов не меньше пяти минут. И за это огромная благодарность каждому, кто приложил руку к созданию этой постановки.
Вообще за последние годы «Театр на Спасской» достиг какой-то невероятной свободы сценического мышления и метафоричности. Каждая новая постановка рождает немыслимые доселе, но в то же время точные и образы, без которых уже невозможно обойтись.
Не споря с пушкинской сказкой, на сцене был создан собственный художественный мир — ярко-красный, самобытный, пропитанный русским духом.
Главным сценическим образом, из которого соткана сказочная Русь, становятся десятки (может и сотни) длинных русых кос, сплетенных из канатов. Они существуют будто сами по себе, но постоянно меняют назначение: младенец в руках матери, девичьи косы, дремучий лес или тяжелые занавеси, тяла колоколов или буйства стихий.
Спектакль заявлен как колыбельная. И начинается он именно так: меланхолично, как сама сказка, — царица-мать «тяжелешенько вздохнула, восхищенья не снесла и к обедне умерла». Казалось бы, задан тон. Но дальше постановка берёт такую мажорную ноту, такой искрящийся драйв, что в какой-то момент замечаешь: плечо само отбивает ритм музыки.
В наполненной жизнью, юмором и удивительной энергией колыбельной ты влюбляешься в игривых героев. Особенно…в мачеху. По всем законам жанра её положено не любить, даже — ненавидеть. Но как устоять перед этой харизмой? Перед пластикой, танцами, темпераментом? Антагонист вдруг становится одним из самых обаятельных персонажей спектакля, и всякий раз, появляясь на сцене, неизменно вызывает улыбку.
Не меньше запоминается и зеркало — живое, танцующее, на алых курьих ножках. Оно далеко не реквизит, а самостоятельный герой со своим характером и настроением — словно голосовой помощник допотопной версии.
И еще один второстепенный «герой» запоминается ярче прочего — ярко-красный конь Елисея. Деревянный символ, одновременно напоминающий народную игрушку, древний оберег и неожиданно перекликающийся элемент современной slavic core эстетики — на нем герой несется через всю сказку, словно на огромном лонгборде.
Едва ли не единственным элементом, выбивающимся из этой почти полностью рукотворной сценографии, становится экран в финале. На нем старославянским шрифтом возникают строки пушкинской сказки. Казалось бы, современная технология должна разрушить созданную атмосферу. Но происходит обратное. Под музыку текст начинает звучать совершенно иначе — как речитатив, который невозможно выбросить из головы.
Кажется, теперь, открывая «Мёртвую царевну и семь богатырей», я уже не смогу читать ее прежним голосом. Между строк неизбежно будут возникать красный деревянный конь, зеркало на курьих ножках, десятки русых кос и тот самый ритм, которым Театр на Спасской вдохнул в сказку, знакомую с детства.
Елизавета Турунцева.